Всё начинается с одного случайного события. Оно ломает планы — не грубо, не с размаху, а будто бы невзначай. Но послевкусие насилия остаётся. Оно зреет, как бутылка вина в тёмном погребе: с каждым часом крепчает, становится гуще, терпче, и вдруг обнаруживаешь свою голову полной вопросов. Они не спрашивают разрешения — они просто появляются.
Кто это сделал? Мир? Случайность? Или кто-то специально отвлёк, заговорил зубы, выбил из колеи — и теперь делает вид, что ни при чём? А может, он знает, что разрушает? Может, это не случайность, а давно спланированная игра, и я в ней лишь пешка? Или хуже: что, если я сам всё это придумал? Если я сам себе устроил западню, сам себя обманул, чтобы не видеть правды? И тогда выходит, что я сам себе желаю зла. Но разве такое возможно? Разве можно хотеть себе боли?
Голова гудит. Мысли не просто кружатся — они жалят. Как рой пчёл, который сорвался с улья. Укус за укусом. Каждый вопрос оставляет опухоль, и тело наливается тягучим коктейлем: тревога, страх, беспомощность, подозрения, ужас. И всё это — внутри, без внешнего врага, без причины, которую можно было бы потрогать. Но даже этот ад выносим. Потому что в нём хотя бы есть кто-то виноватый — пусть даже я сам.

Самое невыносимое — думать, что этого никто не хотел. Что событие было просто случайностью, без умысла, без цели. Что страдания никем не причинены — они просто есть. И они могут повториться. Опять. Без предупреждения. Без смысла. Просто так, потому что могут.

Вот тогда понимаешь: ты всего лишь муравей в джунглях. Идёшь по своей тропинке, несёшь свою крошку, и в любой момент — по чистой случайности, без злобы, без расчета — на тебя могут просто наступить.

И это знание — самое тяжкое.