Примитивная зависть не про "хочу иметь то же самое". Она про атаку на источник жизни. Увидеть это в себе почти невозможно — слишком больно. Но если посмотреть со стороны, картина становится видимой.

Человек говорит: "Я завидую, что у тебя есть я". Звучит как нарциссизм. Но глубже — разрыв в способности присваивать собственное хорошее. Партнёр любит его. Любит искренне, без выученной холодности. А сам он эту любовь принять не может — она попадает в пустоту, где когда-то жил младенец, которому не дали грудь вовремя. И тогда запускается классический кляйнианский механизм: хороший объект (любящий партнёр) воспринимается как угроза. Потому что его существование доказывает: "Ты мог бы быть сыт, но тебя обделили". Это невыносимо. Лучше разрушить саму возможность сытости — то есть атаковать способность партнёра любить.
Проективная идентификация работает незаметно. Человек вкладывает в партнёра свою завистливую злобу — и начинает видеть в нём холодного, отстранённого, недоступного. Хотя на самом деле холоден он сам. Или ещё тоньше: он завидует не партнёру, а их будущему ребёнку, потому что ребёнок получит то, что было украдено у него самого — непрерывный поток любящего взгляда. И тогда зависть становится деструктивной уже по отношению к ребёнку: символическое убийство следующего поколения, чтобы не видеть своей утраты. Но в моменты просветления приходит ужас. Человек понимает: он никогда не сможет быть по-настоящему любим, потому что его внутренний объект — сама способность любить — отравлена. Он оплакивает не конкретного человека. Он оплакивает тот первый год жизни, когда мог бы научиться принимать, но вместо этого научился выплёвывать. Слёзы текут не от жалости к себе. Они текут от признания: та часть психики, которая могла бы радоваться чужой радости, умерла так давно, что даже похоронить её некому.
И остаётся только смотреть, как кто-то другой — тот, кому повезло больше, — спокойно держит своё счастье в руках. Без желания разбить. И это молчаливое наблюдение и есть самая тяжёлая утрата.