Клинический случай Масуда Хана в оптике французской психоаналитической школы

60-е в британском анализе — это период, когда после классической эдипальной модели все больше внимания уделяется раннему развитию.
Клинический случай, описанный Масудом Ханом в статье "Молчание как коммуникация" ("Silence as Communication"), был опубликован в 63 году, и спустя десять лет он вновь публикует его уже с дополнениями, как ключевой материал, иллюстрирующий его концепции кумулятивной травмы.

Масуд Хан родился в 1924 году в Пакистане, в аристократической семье; в Лондон приехал после раздела Британской Индии. Он стал членом Британского психоаналитического общества и редактором International Journal of Psycho-Analysis — позиция, дававшая ему исключительное влияние в сообществе.

В 1988 году он был исключён из Британского психоаналитического общества после скандала, связанного с нарушениями этики в работе с пациентами и публикацией антисемитских высказываний в книге When Spring Comes.

Но вернемся к нашей теме. В 63-м году Масуду Хану около сорока лет. Он — анализант Дональда Винникотта, а позднее его главный протеже, друг и литературный редактор, развивавший его идеи.  Винникотт в это время уже вводит свои ключевые понятия — "holding", "false self", "environmental failure". Хан клинически мыслит внутри этого поля, но развивает собственные идеи.

В 1974 году выходит его сборник статей The Privacy of the Self, в котором отразились важные для Хана темы: концепция кумулятивной травмы; довербальная коммуникация; зависимость как форма организации психики; и — молчание как коммуникация.


I. Масуд Хан: молчание как коммуникация



Вот что пишет Хан:
"Он был направлен ко мне психиатром из-за острой тревоги родителей и беспокойства о пациенте. В течение последних пяти лет Питер постепенно отходил от своих школьных занятий и общественных интересов. Кульминация была достигнута, когда он умышленно отказался заканчивать свою последнюю работу на вступительных экзаменах и вместо этого сидел, лениво рисуя каракули. Он уединялся в своей комнате, проводя все свое время за прослушиванием классической музыки и чтением. Он редко выходил из дома и ни с кем не разговаривал".

Когда Питеру было около трех лет, его мать находилась в состоянии депрессии. В этот период за Питером и другими детьми стала присматривать девушка Дженни. Примерно тогда же у матери родился следующий ребенок, и Питера, возможно, отослали из дома на время родов. По словам Питера, в возрасте трех лет он "слишком хорошо помнил депрессию своей матери". Позже мать прошла длительный курс психоанализа, оправилась от депрессии, и семейная жизнь постепенно вернулась в нормальное русло. В его семье Дженни была единственной, с кем Питер мог свободно разговаривать.

Размышляя о молчании анализанта, Хан задается вопросом как психика удерживает контакт вне речи? Хан видит молчание не как сопротивление или защитный механизм, а как воссоздание в переносе ранней дисфункциональной диады.

Хан поддерживает молчание, полагая, что преждевременное вмешательство воспроизведет материнскую интрузию и что Питер таким образом повторит свой опыт ранних отношений с матерью. Молчание Питера — это способ общения, сформированный в травме, где травма — не единичное событие, а сама среда, в которой он рос. И Хан работает с контрпереносом как с зеркалом объектных отношений пациента.

Хан разрабатывает идею аналитической недеятельности (non-doing) как специфической формы присутствия — и это прямое развитие винникоттовского holding.
Но между теоретической позицией и клинической реальностью сессии существует зазор — в процессе работы аналитик еще не знает, является ли молчание пациента коммуникацией или уходом.
Различение становится возможным только ретроспективно — из позиции, которую Хан занимает уже после.

Молчание в аналитическом кабинете — одна из центральных, но наименее формализованных областей клинической теории. Разные авторы описывают  проблемное поле через свою оптику.
Бион разрабатывает эту область через понятие negative capability — способности аналитика выносить неизвестность и отсутствие смысла без преждевременной интерпретации. Нахт делает акцент на технике молчания как интегрирующем факторе, среде, в которой аффекты могут вызревать без давления речи. Кристева подходит к молчанию через феноменологию пустоты, видя в нем границу, за которой стоит утрата самого означающего. Ботелла вводят понятие фигурабильности — активной работы аналитика по превращению непредставимого в психические фигуры, образы и сенсорные впечатления. Грин, наконец, работает с молчанием через концепцию негатива, где тишина оказывается следом дезинвестированного объекта, улавливаемым прежде всего в контрпереносе.

Все эти входы не складываются в одну общую картину. И это говорит о том, что само молчание не является единым феноменом. Оно каждый раз конституируется заново в зависимости от того, какой оптикой пользуется наблюдатель.


II.Оптика Андре Грина: работа негатива и комплекс мертвой матери

Психоаналитические подходы формируют разные объекты клинического наблюдения, за каждым из которых своя клиническая логика.

Ниже  рассмотрим случай Питера в оптике французской школы — концепции "мертвой матери" Андре Грина и концепции Парижской психосоматической школы Пьера Марти.
Подводя таким образом к мысли  о важности удержания позиции между концептуальной неангажированности аналитика и эклектикой.

Грин впервые предлагает свою концепцию в статье "La mère morte" 1980 года, позднее дополняя ее в других работах. Статья была впервые представлена как доклад на конгрессе в Женеве в 1980 году, опубликована в сборнике Narcissisme de vie, narcissisme de mort (Éditions de Minuit, 1983).

Грин — президент Парижского психоаналитического общества, позднее почётный член Британского общества. Концепция разрабатывалась в прямой полемике с Лаканом, которого Грин знал лично и с которым разошелся  принципиально: по вопросу о роли аффекта и тела в психической жизни.

Там, где Лакан работает со структурой означающего, Грин настаивает на аффекте как на клинически центральном феномене — что прямо имеет отношение к  разбираемому случаю.
Комплекс мертвой матери формируется, когда в силу обстоятельств — депрессий, бедствий, рождения сиблингов — мать становится для ребенка эмоционально недоступной. При этом сам факт присутствия такой матери формирует у ребенка способ переживаний, который Грин описывает как негативную галлюцинацию, когда объект присутствует физически и отсутствует психически. При комплексе мертвой матери в переносе аналитик переживается как существующий телесно, но не имеющий психической реальности.

Грин пишет: депрессия матери переживается ребенком не как ее страдание, а как внезапное психическое убийство — "Живая мать, всегда присутствующая, с которой ребенок поддерживает живые обмены, вдруг становится далекой, потухшей, почти без жизни" (Green, 1980, p. 222). В этом описании можно узнать мать Питера в момент ее депрессии.

Работая с похожими случаями, Грин приходит к другим выводам. Если рассматривать случай Питера в оптике Грина, то молчание здесь — воспроизведение привычной пустоты, и задача аналитика: символизировать отсутствие. Грин предлагает аналитику называть словами то, что переживается как разрыв или пустота, опираясь на контрперенос как на инструмент восприятия негативного. Там, где Хан сохраняет молчание как коммуникацию, Грин предлагает символизировать то, что это молчание скрывает — а именно дезинвестированного объекта.

Грин описывает контрперенос как переживание специфической пустоты: аналитик продолжает функционировать, но обнаруживает, что его собственная психическая активность гаснет — мысли не разворачиваются в ассоциации, образы не возникают, интерпретации, которые формулируются, кажутся технически верными, но лишенными живости.

Грин называет это состояние эффектом "мертвой матери" в переносе — аналитик начинает воспроизводить в контрпереносе то деинвестирование, которое пациент некогда пережил со стороны матери (Green, 1980). Контрперенос — единственный доступный канал восприятия того, что пациент не может вспомнить и не может сказать. Это требует от аналитика готовности временно стать менее живым, менее думающим — именно для того, чтобы аналитическая функция сохранилась.

Хан тоже переживает "застревание" в контрпереносе — но видит это как насыщенную коммуникацию. За молчанием Питера у Хана что-то есть, и аналитик это чувствует телесно. Хан удерживает молчание как форму контакта; аналитик в логике Грина наполняет "пустоту" молчания привнесенными смыслами. По Грину аналитик в контрпереносе через собственное переживание пустоты получает доступ к тому, что пациент не может вспомнить, — к тому, что Питер присутствует физически, но психически отсутствует и что его надо "возвращать".


III. Оптика Пьера Марти: дефицит психизации

Психизация у Марти — это способность психического аппарата перерабатывать возбуждение в психические представления: образы, фантазии, сновидения, ассоциации, аффекты, связанные со смыслом.

Когда возбуждение (от внутреннего или внешнего источника) поступает в психику, оно должно быть связано — привязано к репрезентации, встроено в сеть смыслов. Это и есть психизация. Психически переработанное возбуждение не давит на тело и не разряжается напрямую в действие. Когда этой способности недостаточно — возбуждение остаётся несвязанным. Тогда возможны три исхода: разрядка через действие (поведенческий эквивалент), разрядка через тело (соматизация), или "тихое" накопление — то, что Марти называет прогрессивной дезорганизацией.

Дефицит психизации — это не вытеснение и не защита. Это именно дефицит: репрезентативный аппарат просто не производит достаточно, чтобы связать то, что приходит. Отсюда бедность сновидений, скудость фантазматической жизни, оператуарное мышление — конкретное, без метафоры, без внутреннего эха.
В клинике это означает, что молчание Питера для Марти — не насыщенная коммуникация и не пустота, требующая символизации, а диагностический вопрос: есть ли вообще то, что могло бы быть сказано, но не говорится — или говорить нечего, потому что психический аппарат этого не произвёл.

Если рассматривать случай через оптику Марти, то молчание читается как снижение способности к психической продукции, как вопрос экономического дефицита. У Марти речь идет об оператуарном мышлении — конкретном, лишенном фантазматической глубины, ориентированном на действие и факты.

Концепция оператуарного мышления была разработана Марти совместно с Мишелем де М'Юзаном и Кристианом Давидом; их совместная статья "La pensée opératoire" вышла в Revue française de psychanalyse в 1963 году — в тот же год, что и первая публикация Хана. Оба работали с одним клиническим феноменом независимо, в разных национальных традициях, возможно, не зная о работах друг друга.

Ключевым диагностическим вопросом здесь становится наличие фантазматической продукции — сновидений, мечтаний, метафор, ассоциаций. Их отсутствие или бедность рассматриваются как признак недостаточной репрезентативной активности психики.
Задача аналитика по Марти — "восстанавливать работу психического аппарата". Аналитик поддерживает и стимулирует минимальную психическую активность, как врач восстанавливает дыхательную функцию. В случае Питера Марти задался бы вопросом: "Есть ли там сновидения, мечты, метафоры — или молчание пусто?"

Этот диагностический вопрос имеет последствия. Оператуарное функционирование в логике Марти — структурный дефицит, указывающий на риск соматизации при дестабилизации психического равновесия. Питер — молодой человек, изолировавшийся от социальной жизни и прекративший учёбу: по Марти это может быть признаком прогрессивной дезорганизации. Ставки диагноза здесь принципиально другие.

Хан этим вопросом не задается. Для него наличие контакта, пусть и в молчании, уже доказывает наличие психического. Хан описывает занятия Питера: классическая музыка, чтение, рисование каракулей. Музыка и чтение выглядят как свидетельство сохранной психической жизни — культурная деятельность, требующая внимания и, казалось бы, внутреннего отклика. В логике Марти прозвучал бы диагностический вопрос: производит ли эта деятельность образы, мечты, ассоциации? Потому что всё это может оказаться лишь оператуарным воспроизведением творческих действий.

Каракули Питера
Питер не ушел с экзамена, но отказался писать — он рисовал. В логике Марти это можно читать как моторный разряд возбуждения, которое не нашло пути к репрезентации: рука движется там, где психический аппарат не справляется с переработкой.
А вот в оптике Мишеля де М'Юзана — соратника Марти — каракули Питера можно увидеть как travail du trépas — работу умирания. Мишель де М'Юзан писал о судьбе возбуждения, которое, будучи психически не переработанным, проявляется как всплеск психической активности в момент, когда субъект вплотную подходит к границе собственных возможностей.
Концепция изложенную в статье "Travail du trépas" (1976), Де М'Юзан разрабатывал её на материале умирающих пациентов — вспышка психической активности как ответ на приближение биологической смерти.  И хотя  де М'Юзан не описывал похожих клинических ситуаций как случай Питера отдаленная аналогия кажется уместной. 

Момент экзамена — предельная точка социального требования, которое Питер не может выполнить, и происходит двигательная разрядка на границе срыва. Каракули — не дома в одиночестве: возбуждение разрядилось там, где должна была состояться символическая деятельность.

Речь Питера
Хан приводит слова Питера, что в три года он "слишком хорошо помнил депрессию своей матери". Формулировка необычная — вместо "помню, что мама была грустной", тяжеловесное —  "слишком хорошо помню депрессию своей мамы". В оптике Хана эта фраза — свидетельство того, что ранняя среда была достаточно травматической, чтобы ее след сохранился в памяти трехлетнего ребенка. Питер говорит об этом спокойно, без аффекта, которое должно было бы нести это воспоминание. Что в логике Хана выглядит как коммуникация, искаженная ранней травмой.

По Грину та же фраза читается иначе. "Слишком хорошо помнил" — это след деинвестирования: момент, когда мать эмоционально стала недоступной, фиксируется с такой точностью именно потому, что психика пытается удержать то, что уходит. Негативная галлюцинация оставляет след не в образе, а в его отсутствии — и это отсутствие запоминается острее присутствия. Спокойствие, с которым Питер произносит эту фразу, для Грина было бы признаком того, что аффект так и не был интегрирован — он был дезинвестирован вместе с объектом.

Для  Марти вопрос в другом: что значит помнить в три года? Такое раннее воспоминание говорит о том, что возбуждение от нехватки матери было достаточно интенсивным. Если это вербальная формулировка, выработанная ретроспективно? Если это действительно раннее воспоминание — то психический аппарат Питера в три года уже работал достаточно хорошо. Марти здесь искал бы не смысл фразы, а ее экономический статус: что за ней стоит — переработанное или застрявшее возбуждение.
 
***
Случай Питера, как и любой случай в терапии, не существует как единый клинический объект до интерпретации. Он каждый раз собирается заново в зависимости от выбранной оптики. В одном случае это коммуникация, в другом — дезинвестирование объекта, в третьем — дефицит психизации.

Каждая концепция фиксирует только часть клинического поля и оставляет не вписываемый в гипотезу остаток (да, постструктуралисты об этом писали много). Этот остаток не является ошибкой описания — он структурно присущ самому способу теоретизации клиники. Ни одна из оптик не является исчерпывающей, за рамками каждой концепции всегда остается  еще что-то. Это, кстати, одна из двух причин принципа циркулярности психоаналитической диагностики. Невозможно выстроить единую систему клинического наблюдения без редукции самого феномена.

Клиническая точность повышается при удержании разных независимых регистров описания, что выполняет не синтетическую— читай эклектическую функцию — а функцию различения. В этом смысле молчание Питера представлено как множественный объект, конституируемый разными теоретическими режимами наблюдения.

Я вижу вход в аналитическое молчание через перенос внимания в телесные ощущения, дыхание, которое каким то образом создает общее пространство, в котором тело слушает, а ум молчит. У такого со-молчания заметные физиологические корреляты: по-другому ощущается течение времени, замедляется и становится глуше речь, дольше паузы. Думаю, что это состояние близко к состоянию пробуждения-засыпания, когда мозговые волны функционируют в альфа-ритме. Вряд ли этому можно научить в лекции, скорее это отсылка к факту: психоанализ передается путем заражения на кушетке, в состоянии со-присутствия. Это инертная энергия, которую пациент сам направляет туда, куда не решался.

Inna_Chin, 2026


Литература:
1. Green, A. (1983). La mère morte. In: Narcissisme de vie, narcissisme de mort. Paris: Éditions de Minuit. P. 222. (Доклад впервые представлен на конгрессе в Женеве, 1980.)
2. Khan, M. M. R. (1963). Silence as Communication. Переиздано в: The Privacy of the Self. London: Hogarth Press, 1974.
3. Marty, P., de M’Uzan, M., & David, C. (1963). La pensée opératoire. Revue française de psychanalyse, 27 (suppl.). — страницы требуют верификации по первоисточнику.
4. de M’Uzan, M. (1976). Travail du trépas. In: De l’art à la mort. Paris: Gallimard. — страницы требуют верификации.
5. Winnicott, D. W. (1965). The Maturational Processes and the Facilitating Environment. London: Hogarth Press.